На перепутье

В последние месяцы Кремль уверенно заявляет о себе как об активном участнике сложной геополитической игры и большой международной политики. Россия способствовала созданию «новой Антанты» вместе с Францией и Германией и сообща с ними противостояла диктату Вашингтона по иракской проблеме. Одновременно Москва предприняла серьезные шаги для восстановления своего влияния на постсоветском пространстве: в Киргизии и Таджикистане, создание «Союза четырех» и, наконец, формирование ОДКБ по примеру Северо-Атлантического альянса и по принципу «нападение на одного расценивается как нападение на всех»

Мурат Лаумулин

В тисках регионального паритета

Мы сегодня наблюдаем, как Россия упорно и целенаправленно пытается восстановить во многом утраченный статус великой державы, используя свои достаточно ограниченные ресурсы. Однако существуют большие сомнения, что Путину удастся вернуть свою страну на доельциновский уровень: слишком велики были после 1991 года экономические и демографические потери, сделано колоссальное количество стратегических просчетов и уступок.
Тяжелое внутреннее положение России рано или поздно должно было сказаться на ее внешнеполитическом престиже. Москва дважды была вынуждена смириться с расширением НАТО на восток и даже со вступлением бывших советских республик в Северо-Атлантический альянс. Россия наблюдала, как ее бывшие союзники и партнеры объявляются «осью зла» и как иностранные военные базы создаются на ее «заднем дворе» – в Центральной Азии. На фоне этих безболезненных для России процессов на Западе была сформулирована доктрина, призванная узаконить новое приниженное положение Москвы – «доктрина регионального паритета»: отныне России отводилась роль региональной державы, которая будет действовать в регионах своего прежнего и безусловного доминирования в пределах, отведенных ей Соединенными Штатами. То есть Москва вольно или невольно скатилась на роль младшего партнера Соединенных Штатов. И ее участие в «бунте» европейских держав стало своего рода попыткой сбросить навязанную Вашингтоном унизительную роль.
Своими действиями в Ираке и в Грузии США ясно продемонстрировали России, а также всему миру, что не намерены считаться с мнением тех, в ком они видят младших партнеров. В то же время Вашингтон, отправив Кондолизу Райс в Москву сразу же после завершения войны в Ираке, дал понять Кремлю, что он делает различие между Россией и Францией с Германией. В аналогичном ключе действовал и Лондон, который от имени своего союзника сделал Кремлю заманчивое предложение присоединиться к новому геополитическому центру силы, который будет обеспечивать безопасность во всем мире: присоединиться, но... на правах младшего партнера. При этом ясно, что Россия не будет пользоваться такими же правами, как другой младший партнер Америки – Великобритания.
Фактически речь идет о создании нового миропорядка, основы для которого уже заложены военными операциями США и Великобритании в Афганистане и Ираке. Вопрос состоит в том, какое место займет в этом миропорядке Россия, насколько громко будет слышен ее голос в этом оркестре. Пока у Москвы есть из чего выбирать: Париж и Берлин отвергли претензии Америки на роль старшего брата и искренне предлагают Кремлю роль равноправного союзника. Правда, и здесь существует угроза, что ослабевшая Россия станет экономическим протекторатом Европейского Союза, но в политической сфере Москва пока еще способна разговаривать на равных с любой европейской державой.

Химера многополярности

Сегодня решается вопрос о геополитическом будущем России и выработке стратегических путей ее развития. Первоочередной задачей в этом является реальное понимание Россией своего места в изменившемся мире, определение своих истинных внешнеполитических целей и национальных интересов. В условиях возникшей вследствие иракского кризиса геополитической паузы и стратегической неопределенности сделать это Путину не так просто.
Понять сложность стоящей перед российским лидером задачи поможет экскурс в историю российской внешней политики после 1991 года. Даже беглый взгляд позволяет увидеть, что внешняя политика при Б. Ельцине не страдала от чрезмерной последовательности. Поначалу московские стратеги обсуждали самые нереальные и фантастические варианты, как, например, управление миром вместе с Соединенными Штатами. После того, как России было указано на то место, на котором ее угодно было видеть Вашингтону, то есть страны, от которой мало что зависит и с мнением которой не намерены считаться, Москва начала судорожно создавать антиамериканские оси и треугольники под лозунгом формирования многополюсного мира.
Очевидно, что такая противоречивая политика была следствием другого, более серьезного противоречия, поразившего российскую политическую элиту. Это противоречие заключалось в том, что правящий класс России спокойно допустил распад империи, безучастно наблюдал за стремительным сокращением российского влияния в ближнем зарубежье, хладнокровно пережил деградацию и упадок вооруженных сил, космической и оборонной промышленности. Но в то же время политическая элита России не могла смириться с проявлениями господства Америки, которое – явно или скрыто – демонстрировалось Москве на Балканах, в Восточной Европе, а затем и на постсоветском пространстве. По-видимому, Кремль посчитал себя обманутым, так как новый миропорядок – Pax Americana полностью нарушал условия негласной сделки между Западом и разрушителями Советского Союза о том, что за Россией сохранится место великой державы. Это условие было выполнено, но только формально – на уровне Совета Безопасности ООН.
В конце концов, до Ельцина и его советников стало доходить понимание того факта, что однополюсный мир, создаваемый США, является вызовом, на который необходимо ответить ради стратегических интересов России. Все дальнейшие попытки Москвы остановить этот процесс, предпринятые с середины 1990-х годов, были бесплодны. Россия сначала поддержала усиление роли ООН, затем попыталась трансформировать ОБСЕ в региональный вариант ООН с расширенными полномочиями. Но Вашингтон уже было невозможно остановить с помощью беззубых международных организаций. Тогда Россия объединилась с Китаем, который испытывал примерно те же чувства, и сделала попытку превратить двусторонний российско-китайский альянс в геополитический треугольник с участием Индии. Этот проект развалился еще до ухода в отставку его автора – Е. Примакова. В результате от него осталась только ШОС с неясными перспективами.
Но вот в 2000 году к власти в Кремле приходит новый лидер. Основной заслугой В. Путина является то, что он поставил российскую внешнюю политику с головы на ноги, то есть заставил политическую элиту России отказаться от устаревшей самооценки и понять истинный масштаб национальных интересов страны. Концепция Путина и его команды не так сложна, как кажется, и не несет на себе печати какого-то изощренного византийства, как это порой имеет место во внутренней политике. Подход Путина состоит в следующем: предметом внешней политики России должен быть не весь мир, а прежде всего сама Россия, ее конкретные интересы в экономике, по обеспечению безопасности и стабильного развития. Главной целью страны должно стать проведение модернизации, с тем чтобы догнать Запад и не разделить участь стран «третьего мира». Достичь этой цели возможно только путем мобилизации всех имеющихся внутренних ресурсов и привлечения западных инвестиций и технологий.
Подобная постановка задачи определила во внешней политике Путина ряд объективных ограничителей: Россия должна последовательно, и неважно – добровольно или вынужденно, подчеркивать свою европейскую идентичность и не пытаться конкурировать с Соединенными Штатами. Но следованию этим принципам мешали, мешают и всегда будут мешать два естественных фактора: во-первых, Россия объективно, географически и геополитически является не европейским, а евразийским государством имперского типа; во-вторых, американская геополитическая стратегия и агрессивная внешняя политика постоянно будут приводить к возникновению конфликтов с США в регионах естественных интересов России.
Итак, перед Путиным стояла сложнейшая задача по перевоспитанию и приучению российского правящего класса к новым реалиям. Этот процесс мог бы затянуться на неопределенно долгое время, но события 11 сентября 2001 года позволили форсировать его. Здесь следует отдать должное молодому российскому лидеру, который моментально повернул внешнюю политику страны в нужном для себя направлении, в одночасье сделав из России союзника Соединенных Штатов. Быстрота, с которой Путин проделал этот давно назревший маневр, ошеломила российскую политическую элиту и принудила ее последовать вслед за своим энергичным президентом.

От Евразии к Европе

2001 год означал начало нового этапа во внешней политике России, характеризующегося отказом от остаточного соперничества с США: закрылись военные базы во Вьетнаме и на Кубе, был похоронен Договор по ПРО, почти молча проглочено расширение НАТО, и главное – Россия закрыла глаза на американское военное присутствие в Центральной Азии и на Кавказе. После появления американской базы в двух-трех часах езды от Алматы мы в Казахстане сами смогли убедиться в реальности нового политического курса Москвы. Во время операции в Афганистане Россия продемонстрировала, что она может быть действительно ценным партнером для США. Но с окончанием операции «Неограниченная свобода» Путину вновь пришлось искать формулу для укрепления стратегического партнерства с Америкой. В условиях высоких цен на нефть и надвигающейся угрозы энергетического кризиса фундаментом для российско-американского сотрудничества могла стать совместная энергетическая стратегия. Путин представлял ее следующим образом: США поддерживают вступление России в ВТО, способствуют признанию ее рыночного статуса и привлечению в российскую энергетическую промышленность западных инвестиций и передовых технологий. В свою очередь Россия способствует стабилизации мирового нефтяного рынка в случае полномасштабного политического кризиса на Ближнем Востоке и становится как бы гарантом нефтяной безопасности Америки.
Путинский план был безупречен, и если бы вместо Буша в Белом доме сидел Клинтон, то вполне возможно, что его удалось бы реализовать, но действительность в лице наступательной, великодержавной и мессианской внешней политики республиканской администрации развеяла надежды кремлевских стратегов. Очень быстро наметились конфликтные точки, или сферы непонимания между Россией и Америкой: Северная Корея, Иран, Грузия, Чечня (в мягкой форме) и самая главная – Ирак. Следует отметить, что Вашингтон своей бесцеремонностью по иракской проблеме сделал все возможное, чтобы подтолкнуть Москву в европейские объятия, и фактически сам обеспечил накануне своего вторжения в Ирак возникновение оси Париж – Берлин – Москва с явной антиамериканской направленностью.
Но вопрос о значении европейской модели для России и ее интеграции с ЕС по большому счету гораздо существеннее, чем формирование некой геополитической оси. Интеграция России с Европой означает ее внутреннюю трансформацию по той схеме, которую задает Евросоюз для своих участников и кандидатов. При этом налицо разнонаправленность стратегических векторов обоих партнеров: Россия строит свою политику вглубь (внутренние реформы), а ЕС – вширь (усиление своей геополитической роли путем расширения на восток).
Между ЕС и Россией существует целый ряд проблем, уже имеющих место и потенциальных, закрывать глаза на которые Брюссель не хочет, а Москва не может. В первую очередь, это проблема Калининграда, или еще шире – всего обширного северо-западного балтийского региона, который, как считает Путин, благодаря своей интеграции с ЕС будет способствовать европеизации всей России. Для Москвы наиболее приемлемым вариантом является такой механизм сотрудничества, при котором основной упор делался бы на свободную торговлю, партнерство в энергетике и безвизовый режим. В политической сфере Россия рассчитывает на создание механизма консультаций по наиболее важным вопросам совместной стратегии и обеспечения безопасности, в том числе по борьбе с международной преступностью и поддержанию мира.
Со своей стороны Евросоюз выдвигает России ряд вполне и не вполне обоснованных требований, среди которых: включение в российское законодательство норм и принципов ЕС, системное и структурное реформирование российской экономики, адаптация ценностей Совета Европы (прежде всего по чеченской проблеме). В целом и российские и европейские аналитики уверены, что серьезно говорить об интеграции России с ЕС можно будет, как минимум, не раньше, чем через двадцать лет. Крупной политической проблемой в отношениях России с ЕС остаются также страны Восточной Европы – Беларусь, Украина и Молдавия. Здесь наблюдается сложное переплетение взаимной заинтересованности РФ и ЕС в экономическом и политическом реформировании этих западных государств СНГ с особыми экономическими интересами России и проблемами обеспечения ее безопасности.
Говоря о перспективах развития отношений между Евросоюзом и Россией в первой четверти XXI столетия, легко предсказать их взаимное сближение. Это, безусловно, объективный процесс, продиктованный взаимной заинтересованностью в экономическом сотрудничестве и географическим соседством. Однако неясно, насколько далеко зайдет процесс создания геополитического альянса между Россией и ЕС, за который так настойчиво ратуют сегодня Франция и Германия и контуры которого наметились в ходе иракского кризиса. И дело не столько в России или в ее отношениях с США, а в том, что Европейский Союз еще не научился говорить единым голосом, что и было доказано поведением ряда европейских государств. Таким образом, в контексте отношений России с США вопрос для Москвы может встать и в такой плоскости: или присоединиться к «старой» Европе (то есть стать полноправным политическим партнером Франции и Германии), или прибиться к «новой Европе» в лице восточноевропейских сателлитов Вашингтона (то есть обречь себя на роль младшего партнера).

«Привлекательный» союзник

Наиболее деликатным моментом в ходе исторического поворота России к Западу была судьба российско-китайских отношений. Несмотря на тот факт, что Пекин в не меньшей степени, чем Москва, был заинтересован в устранении угрозы со стороны исламистских сепаратистов и поддержал антитеррористическую операцию, его вклад в борьбу с терроризмом был несравним с российским. Более того, Китай как партнер России по ШОС вполне мог бы предъявить претензии своему союзнику за то, что тот позволил появиться в Центральной Азии американским военным базам, которые потенциально несут им угрозу, и в большей степени Китаю, чем России. Но пекинское руководство, занятое в прошлом году сменой поколений во власти, проявило заслуживающую внимания сдержанность.
Говоря метафорически, Китай фактически дал Путину передышку, чтобы тот мог перевести дыхание от слишком быстрой смены векторов и от своего рода головокружения, как это бывает с альпинистами, и во время передышки еще раз все взвесить и подумать, кто же является настоящим другом России. Пекин в последние годы делает все, чтобы убедить Москву, что именно он является таковым, но в Кремле отдают себе отчет в том, что ради России Китай никогда не пожертвует своими отношениями с США. По-видимому, аналогичной точки зрения на политику Путина придерживаются и в Поднебесной.
Современная ситуация характеризуется тем, что прежний треугольник, состоявший из Америки, России и Китая, в котором одна сторона пыталась извлечь выгоду из напряженных отношений между двумя другими сторонами, исчез. Его место заняла другая неправильная географическая фигура, в которой две стороны – Россия и Китай – в одинаковой мере заинтересованы в сохранении хороших отношений с США. Но здесь существует принципиальное различие: если Россия заинтересована в сохранении добрых отношений с США в силу своего геополитического поворота в сторону Запада, то для Китая оно представляет важность только как благоприятное условие для завершения военно-технологической модернизации, после чего он сможет на равных противостоять Америке.
В настоящее время Пекин занят тем, что усиленно опровергает миф о «китайской военной угрозе» (этому, в частности, посвящены талантливые публикации одного из главных рупоров отдела пропаганды ЦК КПК Цянь Сяоюня). Можно согласиться с тем, что эта концепция своим появлением в середине 1990-х годов во многом обязана нездоровой сенсационности американских журналистов и научной недобросовестности заинтересованных геостратегов. Но миф живет своей жизнью, а независимо от него быстрыми темпами происходит военная модернизация КНР. Идеологическая атака на концепцию военной угрозы со стороны КНР предназначена главным образом для России, а не для Запада, который свои выводы относительно масштабов предстоящего вызова со стороны «Большого Китая» в середине этого века уже сделал.
Трудно предположить, что Путин является настолько наивным человеком, что может поверить в то, что в будущем сильный с экономической, демографической и военной точки зрения Китай не воспользуется ситуацией, когда рядом с ним будет обезлюдевшая, богатая ресурсами и обладающая остатками научно-технологического потенциала и инфрастуктуры страна. В лучшем случае в их двустороннем альянсе России уготована роль младшего партнера. Но в отличие от Запада, России придется иметь дело с демографическим прессингом со стороны государства, представляющего совсем иное, отличное от российского, цивилизационное мышление, не признающее компромиссов.
Таким образом, В. Путин находится сейчас в тяжелом положении, ему приходится делать геополитический выбор между большим и меньшим злом. От того, как он расставит стратегические приоритеты, зависит будущее России и во многом Центральной Азии. Объективное ослабление России пока не оставляет Путину выбора кроме сотрудничества по всем азимутам, среди которых китайский как будто бы выглядит наиболее привлекательным.

От взаимного сдерживания к взаимной сдержанности

Можно привести много примеров того, как Путин был вынужден проводить сдержанную политику, продиктованную не столько мудростью, сколько безысходностью. Одним из ярких примеров такого поведения является политика в области стратегических вооружений. После выхода США 11 декабря 2001 года в одностороннем порядке из Договора по ПРО Россия не выглядела ни возмущенной, ни запуганной. Такая сдержанность Путина была во многом следствием фундаментальных изменений в российском стратегическом мышлении и в восприятии характера угроз безопасности страны. Этим изменениям предшествовал конфликт между сторонниками приоритетного развития Ракетных войск стратегического назначения (РВСН) во главе с С. Ивановым и российским генералитетом во главе с А. Квашниным, который более не видел угрозу России со стороны ядерных наступательных вооружений, а считали за таковую этнонациональные конфликты и исламский радикальный фундаментализм.
В условиях саботажа Соединенными Штатами Договора по ПРО Путин и военная элита России приняли единственно правильное решение: вновь развивать МБР с разделяющимися головными частями, которые были запрещены Договором СНВ-2. Это решение позволяло убить сразу двух зайцев: во-первых, полностью ликвидировать дисбаланс в стратегическом паритете сил, вызванный американской программой ПРО; во-вторых, существенно сэкономить на строительстве дорогостоящих моноблочных ракет, разрешенных предыдущими российско-американскими соглашениями. Освободившиеся средства можно было направить на проведение давно назревшей военной реформы. Таким образом, подписанный в мае 2002 года Договор о сокращении стратегических наступательных потенциалов отражал американо-российский компромисс и развязывал руки обеим сторонам; каждая развивала то, к чему у нее лежала душа: США – противоракетную оборону, а Россия – баллистическое многоблочное вооружение.
Поразительной в этой ситуации представляется не только умеренность Москвы, но и сдержанная реакция Вашингтона. Россия сохранит, по меньшей мере до 2016 года, свои ракеты СС-18 и СС-24 (на каждой из которых установлено по 10 боеголовок). А ведь на протяжении трех десятилетий ракеты СС-18 (по западной номенклатуре – «Сатана») были главным предметом головной боли Белого дома и основным объектом всех соглашений в области сокращения СНВ.
Подобное изменение в поведении и мышлении бывших соперников может означать только одно: Москва и Вашингтон больше не воспринимают друг друга как стратегическую угрозу, а относятся друг к другу как партнеры и даже союзники. Обе страны сталкиваются с одинаковыми угрозами в лице международного терроризма, неконтролируемого распространения ОМУ и т. д. Угроза ядерного и стратегического характера для США и России будет исходить в XXI веке не друг от друга, а из АТР, Южной Азии и Среднего Востока, то есть из тех регионов, где в последние десятилетия наблюдаются самые высокие темпы роста военных расходов или открыто демонстрируются ядерные амбиции.

Окончательный раскол

В конце апреля 2003 года, то есть после создания ОДКБ фактически имел место глубочайший и, по-видимому, окончательный раскол СНГ. Он вызван тем, что в области безопасности часть республик СНГ открыто подчиняет свою политику американским интересам, а другая часть открыто ориентируется на Россию. Война в Ираке резко катализировала этот процесс. Москве для сплочения пророссийских стран Содружества пришлось приложить максимум дипломатического искусства в сочетании с твердостью, проявление которой было необходимо в условиях поведения некоторых из республик в стиле флюгера: поворачиваться туда, куда подует ветер из Вашингтона. В этом плане показательна политика в отношении военной базы в Канте. Киргизская оппозиция требовала передачи аэродрома американцам, которые начали всерьез рассматривать эту возможность. В условиях откровенного ослабления режима Акаева Москве пришлось в срочном порядке направить в Кант свою авиацию. Соответствующие российско-киргизские договоренности были оформлены фактически задним числом. Не так давно Москве, отстаивая свои экономические и военно-стратегические интересы, пришлось действовать аналогичным методом «кнута и пряника» в отношении Ашхабада и Душанбе.
Но в целом в условиях нехватки ресурсов России приходится нелегко, так как за военно-патриотической риторикой стран СНГ скрывается простой факт: уровень сотрудничества в рамках ДКБ, скоординированность действий его участников и их заинтересованность зависят от способности или желания Москвы раскошелиться на эти цели. Таким образом, сплотив вокруг себя последних союзников из числа постсоветских государств и объединив их вместе с Россией в ОДКБ, Путин ясно дает понять, что Россия не может позволить себе быть слабой. В противном случае ей грозит потерять последних союзников.
В. Путин наверняка понимает, насколько сложные у него партнеры. Единственным выходом для него остается продолжать курс на сближение с Западом. В этом случае нейтрализовать негативный эффект от ГУУАМ можно только одним способом: установить еще более тесные отношения России с Северо-Атлантическим альянсом. Этой стратегии Кремль и придерживался до последнего времени, пока в рядах атлантических союзников не произошел раскол по иракскому вопросу.
Сегодня В. Путин сталкивается не с одной, а сразу с несколькими дилеммами. Кого выбрать, на кого опереться? США или Евросоюз в лице франко-германского кондоминиума? Запад или Китай? Европа (то есть демократия и интеграция) или Евразия (то есть имперский авторитаризм)? Любой выбор несет определенную выгоду, но в то же время и таит определенные риски. И от того, как поступит сейчас российский лидер, зависит геополитическое будущее России в новом столетии.

www.continent.kz